Нэнси синатра плейбой фото

Чего хотят женщины — факты о фильме — кинопоиск+.

нэнси синатра плейбой фото
С помощью этого дара плейбой хочет вернуть утраченные позиции на работе, но вместо этого находит свою любовь. Популярные рецензии. Очень продуманное кино так и веет режиссурой нэнси майерс. Кажется, только она умеет снимать такие фильмы остроумные, умные, лёгкие и динамичные.

Edward_210.

Lily james,london april 09, 2018. Apr. 10th, 2018 at 2:49 pm. Edward_210. Lily james leaving the guernsey literary and potato peel pie society after party in london. ( ешё фото. Collapse ).

Звёздный месяц тосса-де-мар испания: моя, их и наша.

нэнси синатра плейбой фото
4 окт 2017. В историю добавляло пикантности то обстоятельство, что актриса находилась в отношениях с фрэнком синатра, и у звёздной пары не всё хорошо складывалось: фрэнк безуспешно пытался получить развод у своей первой жены нэнси, а недовольная ава психовала и ставила.

Хью хефнер умер: звезды почтили память основателя журнала.

28 сен 2017. В сша на 92-ом году жизни умер основатель и главный редактор эротического журнала playboy хью хефнер. Певица нэнси синатра, дочь фрэнка синатры, написала, что хефнер – один из лучших людей, с которыми она знакома. Актер роб лоу почтил память хью хефнера так: "у нас с.

"не скажешь, что он ушел в лучший мир".

нэнси синатра плейбой фото
28 сен 2017. О смерти легендарного хью хефнера 28 сентября сообщил официальный твиттер playboy, сопроводив фото основателя журнала подписью "жизнь. Нэнси синатра, дочь фрэнка синатры, написала, что он был"одним из самых приятных людей, с которыми ей довелось общаться".
По запросу «нэнси синатра плейбой фото» нашлось 84999 фото

Нэнси Синатра Плейбой Фото

Джо эстерхаз. Апокалипсис чарли симпсона.

За последние три года не было ни одного периодического издания, исповедующего принципы новой журналистики, которому бы сопутствовал такой оглушительный успех, как журналу «роллинг стоунз» яна веннера. Его как редактора выгодно отличало хорошее знание предмета — рок-и поп-музыки, мира хиппи и андеграунда, — в то время как другим редакторам приходилось мириться с сумочки маленькие через плечо фото верхоглядством своих репортеров. Веннер открыл и выпестовал многих молодых писателей, включая джо эстерхаза. И опубликованный на страницах журнала «апокалипсис чарли симпсона» тут же привлек к его автору внимание редакторов, издателей и других писателей. Композиция этого очерка так же проста, как и в произведении капоте: сначала короткая сцена из жизни небольшого городка, потом быстрый переход к описанию убийства и затем тщательное исследование характера преступника и мотивов преступления — и все это подается от лица невидимого рассказчика. Но, в отличие от капоте, твердо придерживающегося в своей документальной прозе канонов романа xix века, эстерхаз демонстрирует качества, которые, по-моему, свидетельствуют о гибкости новой журналистики. Вдруг раз, и он сам — репортер — становится одним из персонажей очерка. Описывает, как приехал в этот городок, как он одевался, собираясь на встречу с влиятельными местными жителями, и как — намереваясь пообщаться с бродягами. Другими словами, автор сразу начинает рассказывать, как он работал над своим очерком. И благодаря этому задолго до развязки или эпилога добивается расположения читателя. Т. В.

Сразу после восхода солнца в харрисонвилле, что в штате миссури, принято пойти на конюшню и проверить, на месте ли кобыла. Конокрады на тракторах с прицепами только и ждут, чтобы обчистить какого-нибудь раззяву. А потом из конины делают консервы для собак. Так уж устроен мир — спокойной жизни нет нигде, даже в родных местах. Харрисонвилль находится в сорока милях к юго-востоку от канзас-сити, если ехать по щебенке от фермы из красного кирпича, где родился гарри с. Трумэн — галантерейщик и президент. В городке растут плакучие ивы, люцерна и пасутся длиннорогие коровы с черно-белыми мордами. Тихое местечко с пасторальными пейзажами, о жизни в котором любой посетитель барбекю-бара «у скотта», заказавший обед из полосатой зубатки стоимостью в три доллара, наверняка сказал бы: «как в старые добрые времена». Но в действительности все было по-другому. В последнее время местных жителей здесь постоянно что-то тревожило — если не конокрады или жучки-вредители на соевых полях, то странствующие торнадо. Сами обитатели этих мест называли свои плодородные земли аллеей смерчей.

Харрисонвилль и прилепившиеся к нему поселки, в каждом из которых имелось не больше одной заправки — пекьюлиер, лоун-джек и ганн-сити, — почему-то привлекали больше грозовых туч и вихрей (скорость ветра достигала 90 миль в час), чем любое другое забытое богом местечко в америке. Смерчи проносились над зеленеющими пшеничными и кукурузными полями, разметывали в клочья стога сухого сена — два или три раза за лето тут начинался просто ад кромешный, а фермерам, после того как дядя сэм собирал все налоги, оставались лишь жалкие крохи страховых выплат. Что-то притягивало сюда шторма, и, начиная с теплых и ясных весенних вечеров, люди сидели у своих амбаров с намалеванной на них рекламой жевательного табака и ждали молний на небе, от которых вдруг вспыхивают, словно неоновые лампы, плети глицинии и кусты штокрозы. Если не считать смерчей, конокрадов и червей-вредителей, это был обычный южный городишко. Дыра дырой, но со своим норовом и предрассудками. Харрисонвилль чтил традиции юга, от которых, по сути, уже ничего не осталось, гордился принадлежностью к конфедератам, хотя и располагался совсем недалеко от того города на границе канзаса, где сто лет назад джон браун [95] — герой-революционер — устроил кровавую баню. Самым знаменитым местным жителем в харрисонвилле считался слесарь джерри биндер, которому компания «транс уорлд эйрлайнс» с большой помпой вручила пять тысяч долларов за усовершенствование реактивного двигателя. Однажды, еще в гражданскую войну, в харрисонвилль нагрянули мародеры билли квантрилла, они грабили и насиловали местных жителей, а в xx веке, вскоре после атомных бомбардировок, сюда нанес визит гарри трумэн, по прозвищу гаррикула, или просто гарри с. (как его звали в барбекю-баре «у скотта»).

Гарри с. Поедал на ступеньках суда цыплячьи крылышки в соусе и втолковывал землякам, что белый дом — самая настоящая белая тюрьма.

Харрисонвилль, с его населением в 4700 человек, — главный город округа кэсс. Он находится в самом сердце американской глубинки, что всегда согревало патриотическую душу местного мэра доктора м. О. Рейна — замухрыжки-дантиста с водянистыми глазами. Той весной снег в последний раз выпал на день смеха, 1 апреля, после чего все местные жители начали готовиться к лету: харрисонвилльская пожарная команда проверила, как действуют шесть сирен, предоставленных ей службой гражданской обороны на случай приближения торнадо, а в местном отеле, пережившем за 89 лет своего существования не один смерч, сделали косметический ремонт, вымыли и почистили щелястые кирпичи фасада. В миссури открылся сезон охоты на индеек; в помещении американского легиона (дом 303 по перл-стрит) — мавзолее сигарных окурков — по вечерам кипели страсти вокруг евангельского вопроса: «ты действительно ищешь спасения? »; а «пекьюлиерские пантеры» обыграли местных баскетболистов со счетом 66:55. Торговая палата объявила «по-настоящему важную, по-настоящему хорошую» новость — наконец-то куплена элегантная, с малиновым верхом, машина «скорой помощи» 1972 года выпуска. Меньше чем через месяц, теплым дождливым днем, в пятницу, 21 апреля, без пяти шесть вечера, полдюжины сирен гражданской обороны разом взвыли, и их рев разнесся над пшеничными салаты рецепты на детский день рождения с фото полями на много миль вокруг. Жители поспешили к своим радиоприемникам, чтобы получить необходимые наставления.

Все решили, что приближается очередной проклятый торнадо. И не сразу поняли, что, задыхаясь и заикаясь, говорит своим волонтерам в белых касках, собравшимся из окрестных поселков и городков, дж. М. Аллен — городской банкир и глава местной пожарной команды. — что он, черт возьми, несет? — хиппи… убили двух полицейских… насмерть… из карабина м-1… все залито кровью… молодой человек по имени симпсон… приезжайте в город… возьмите свое оружие… их несколько… да, это бунт. 1 чарли симпсон и его танец бешеной собаки. В пятницу, 21 апреля, произошли следующие события. Астронавт джон в. Янг подпрыгнул на лунной пыли и делано отсалютовал американскому флагу. В университете северной каролины тысяча студентов приплясывали вокруг самодельного плаката с надписью: «никсону и его команде — конец». У здания местной администрации в лоуренсе, штат канзас, шестьсот человек собрались, чтобы принять участие в антивоенном марше.

Без пяти шесть на городской площади в харрисонвилле, штат миссури, чарлз симпсон, двадцати четырех лет от роду, ростом 6 футов и 3 дюйма, 180 фунтов весом, с блестящими темными волосами до плеч, известный среди своих друзей как оутни, выскочил из красного «фольксвагена». Этот астматик с острым, как лезвие бритвы, взглядом был горячим поклонником генри дейвида торо [96]. Машину вел друг чарли, райс риснер, двадцати шести лет, ветеран войны во вьетнаме, бледный в голубых джинсах и с живописной фетровой шляпой-котелком на голове. К ветровому стеклу машины был прикреплен символ мира. Чарли симпсон выскочил из машины на индепенденс-авеню, меньше чем в тысяче футов от банка «аллен» и траст-компании — они располагались в современном, обильно остекленном здании напротив суда. До конца рабочего дня оставались считанные минуты. Симпсон вырос на обычной ферме в двадцати четырех милях от холдена и был сыном немощного инвалида — участника второй мировой войны. Он двинулся на юг по индепенденс-авеню. На нем были брюки клеш с пузырями на коленях, короткая армейская куртка и новенькие желтые ботинки, выпачканные грязью и навозом. Чарли отличали скуластое загорелое лицо, кривоватый приплюснутый нос, неровные сероватые зубы и угольно-черные раскосые глаза. Несмотря на крепкое сложение, он выглядел немного забавно, когда пересек улицу и перешел на бег. Повернув с индепенденс-авеню на перл-стрит, он достал из-под своей армейской куртки полуавтоматический карабин м-1 с прикрепленным к нему магазином и примерно ста сорока запасными патронами.

Именно из такого оружия национальная гвардия в студенческом городке кентского университета застрелила четверых студентов и ранила девятерых [97].

Он уже научился обращению с этим боевым оружием, стреляя в полях вместе со своим другом райсом риснером по откормленным белкам, ночным крысам и бутылкам из-под пива «будвайзер», которые нельзя сдать и получить за них деньги. А в эту пятницу, вытащив из-под куртки м-1, чарли симпсон увидел двух харрисонвилльских полицейских в темной униформе — дональда марлера, двадцати шести лет, и фрэнсиса вирта, двадцати четырех лет, ветерана вьетнама, вернувшегося с войны четыре месяца назад и служившего в полиции меньше месяца. Оба входили в состав патрульной команды, которая по настоянию местных бизнесменов присматривала за городской площадью. У обоих в кобурах имелись штатные револьверы тридцать восьмого калибра. И оба полицейских знали симпсона. В это время машин не площади почти не было — магазины уже закрывались, а на въездах на площадь горел красный свет, — чарли симпсон чуть пригнулся и направил свой полуавтоматический карабин в грудь полицейским. От них его отделяло примерно тридцать футов. Он дал короткую очередь. Оба полицейских рухнули на необычные крыши частных домов фото землю. Женщина за рулем автомобиля в двадцати футах от них чуть не лишилась чувств, и ее машина врезалась в грузовик, на борту которого красовалась надпись: «счастье — это когда у вас есть наши замороженные продукты». Симпсон подбежал к лежащим на земле полицейским. Оба стонали, истекая кровью, и не могли открыть ответный огонь.

Он встал над ними, направил ствол карабина вниз и сделал еще несколько выстрелов. Пули, предназначенные для настоящей войны, вонзились в их тела. Патрульному марлеру дважды пробило грудь, дважды живот и один раз руку. Вирту пули два раза попали в живот и три раза — в правую руку. Локоть ему словно разорвало. Симпсон повернулся, направился к зданию банка «аллен» и трастовой компании и вошел внутрь. Он ничего не говорил. И ни в кого не целился. Словно нехотя, парень направил ствол карабина на стену с рекламными слоганами — «инвестируйте в америку.

Покупайте сберегательные облигации соединенных штатов» — и снова выстрелил. Пули срикошетировали от пола и стены и ранили двух кассиров. Симпсон повернулся, вышел наружу и, держа карабин перед собой, зашагал на запад, направляясь к городской водонапорной башне с надписью «приветик! Здесь были выпускники 69 года» — и к конторе местного шерифа. Он искал, кого бы еще прикончить. Лицо парня искажала дьявольская ухмылка. Контора шерифа находилась примерно в тысяче футов по перл-стрит от банка «аллен». Напротив располагалась «капитолийская химчистка»; ей принадлежали все прачечные города, и там предлагали стирку с накрахмаливанием. Когда симпсон шел по узкой улице от банка к конторе шерифа, из старого грузовика у химчистки вышел пятидесятивосьмилетний орвилл т. Аллен, мужчина с фурункулами на шее.

Он вот уже двадцать семь лет владел химчисткой в соседнем гарден-сити и приехал за очередной партией заказов.

Чарли симпсон увидел на другой стороне улицы орвилла аллена в выцветших брюках цвета хаки, которого никогда прежде не встречал, и прицелился в него из карабина. Пули попали аллену в грудь. Он упал на мостовую, крутанулся на земле, повернулся окровавленной грудью к небу и молитвенно сложил руки. «боже», — простонал аллен. Ручеек крови потек от его тела прямо к конторе шерифа. Местный шериф билл гаух, сорока шести лет, невысокий крепыш, только что положил на стол свой револьвер тридцать восьмого калибра и просматривал еженедельный бюллетень демократов миссури. Газету ему принесли недавно, и он как раз читал статью на первой странице-о восемнадцатилетнем канзасском парне, которого помощник гауха арестовал за хранение марихуаны. Краем уха шериф услышал какое-то та-та-таканье на улице, но не догадался, что это стрельба. Решил, что кто-то от нечего делать колотит палкой по консервной банке. И все же он вышел на улицу, даже не взяв револьвера — просто глянуть, что происходит. В дверях гаух увидел приближающегося симпсона с поднятым карабином.

Шериф попытался уклониться от выстрела, но чуть-чуть опоздал (хотя, возможно, инстинктивное движение большого тела спасло ему жизнь). Шерифа ранило в правое плечо и левую ногу, но он ввалился в свою контору. Его жена, сидящая за столом, вскрикнула. Гаух столкнул ее на пол, схватил револьвер и оперся о стол с такой силой, что его локти потом еще несколько недель оставались красными. Залитый собственной кровью, гаух направил ствол револьвера на дверь и ждал, когда симпсон ее откроет. Руки шерифа тряслись. Он боялся, что не сумеет совладать с собой и нажмет на спусковой крючок до того, как покажется голова преступника. Но, выстрелив в гауха, симпсон повернулся и, взмахнув карабином, дал очередь в сторону площади. Тело аллена лежало в нескольких футах от него. Внезапно парень остановился у харрисонвилльского дома для престарелых — убогой серой коробки напротив истекающего кровью аллена.

Симпсон наклонился и вставил ствол карабина себе в рот. И дал последнюю очередь. Ему оторвало верхнюю часть головы. Его танец бешеной собаки закончился. Всего симпсон сделал больше сорока выстрелов. Четыре человека погибли и трое получили ранения. Недавно купленная торговой палатой блестящая машина «скорой помощи» ездила по площади и подбирала пострадавших. Выли сирены гражданской обороны, волонтеры-пожарные дж. М. Аллена вытирали пятна крови, вооруженные помощники шерифа и другие полицейские арестовывали всех волосатиков вокруг площади и сажали их в камеры в полицейском участке. 2 хиппи и дж. М.

Аллен. «все дороги ведут к площади, — так с пафосом говорилось в одной из статей издаваемого дж.

В. Брауном еженедельника — печатного органа демократов миссури, публиковавшего рекламу и новости. — по крайней мере, так представляется любому гостю города. Площадь — часть нашего прошлого, сохранившаяся в первозданном виде. Мощенные булыжником улицы, старый отель и суд горожане воспринимают как бесценную реликвию». А побоище, которое устроил на площади чарли оутни симпсон, стало кульминацией давней партизанской войны — войны нервов и ледяных взглядов. Борьба развернулась за, казалось бы, малозначимую территорию: ступеньки здания суда, окружающие его кусты и близлежащие тротуары уолли перл-стрит. Остроту местного противостояния можно понять только с учетом уникальной архитектурной клаустрофобии площади и связанных с ней откровенно шизоидных харрисонвилльских традиций. Здание суда главенствует на площади. С ним контрастируют соседние деревянные, с окраской под кирпич, дома. Суд, здание, украшенное изображениями бабочек и пчел, нависает над тесным прямоугольником площади.

Булыжные мостовые четырех близлежащих улиц — уолл на юге, лексингтон на востоке, перл на севере, индепенденс на западе — невозможно узкие. От суда до любого из ближайших домов — не больше тридцати футов. Эти улицы когда-то хорошо подходили для всадников и легких колясок, но неудобны для больших грузовиков. Движение на ближайших улицах одностороннее и, чтобы попасть на индепенденс, надо проехать по лексингтон и перл. Так как улицы очень узкие, ближайшие магазины — «по рецептам юга», «краски» феликса хакера, галантерея баллуна и дом обуви райта — находятся буквально в двух шагах от суда. Если кто-то сядет на его ступени и что-то выкрикнет — к примеру: «бей свиней! Бей копов! » — его призыв прозвучит во всех окрестных лавках, где до того много лет раздавался только стук кассовых аппаратов. Суд построили в начале xx века. Здание из красного кирпича, трехэтажное, с башней-колокольней под небольшим куполом и флагштоком. Колокола звонят раз в год — 4 июля. На флагштоке ничего нет, зато на другом, торчащем из травы у памятника ветеранам войны, флаг развевается двадцать четыре часа в сутки.

Здание стоит на небольшом возвышении, и к его дверям от тротуара ведут шестнадцать ступенек. Небольшой портик поддерживается четырьмя колоннами из серого камня, а внизу между ними установлено металлическое ограждение. Узкая площадка посреди лестницы похожа на театральную сцену. И если, например, старый ллойд фостер выглянет из окна дорогой его сердцу лавки «по рецептам юга», то упрется взглядом в нависающее над ним здание суда. Оно буквально повиснет у него на носу. Со стороны уолл-стрит рядом с судом стоит металлический указатель со словами: «научитесь командовать! Школа армейских сержантов». Похожий красно-голубой указатель со стороны индепенденс-стрит гласит: «2735 „в“ строительный батальон корпуса морской пехоты». Здание суда окружает аккуратно подстриженный газон в шесть футов шириной. Часы на башне стоят.

Они сломались десять лет назад.

По некоей загадочной причине стрелки на циферблатах с трех сторон показывают разное время: южный 2. 20, восточный 6. 25, западный 1. 20. С северной стороны циферблата нет, и там порхают голуби. Вырезанные из камня буквы на фронтоне складываются в надпись: «государство служит народу». Ступеньки суда и вся площадь служили многим поколениям харрисонвилльцев для посиделок и тому подобного. По субботам здесь устраивались вечеринки с танцами, а прилегающие четыре улицы заполнялись людьми с разноцветными фонариками. Три раза в год на площади устраивали карнавал. И мало-помалу отцы города — то есть банкиры, члены совета округа и чиновники торговой палаты (к ним, по бесхарактерности, присоединился и мэр) — свыклись с тем, что ступеньки суда и кусты рядом превратились в распивочную, где разные непрезентабельные личности лакали кукурузное виски местного розлива. Во всяком городке есть свои пьяницы, но обычно их не видно и не слышно, и они даже приносят какую-то пользу, потому что, глядя на них, добропорядочные граждане проникаются к самим себе еще большим уважением. Здесь старые шаромыжники радовались уже тому, что их никто не трогает.

Они дышали перегаром, о чем-то судачили друг с другом, ни к кому не приставали, а судьи и их помощники проскакивали, опустив глаза, мимо, в свои отделанные деревом кабинеты, откуда не было видно никаких бутылок с дешевым бурбоном. В конце лета 1971 года выпивохи покинули ступеньки суда, заявив, что их оттуда выгоняют. Теперь они кучковались в кустах и укромных уголках, а торчащие оттуда и ритмично подергивающиеся в такт занятиям сексом ноги стали новым, весьма смущающим публику явлением, с которым надо было что-то делать, но никто не знал что. Проблема состояла в том, что эти ребята выросли в округе кэсс, играли за «харрисонвилльских диких котов», и первые пинты спиртного им продал уважаемый старый ллойд фостер. Но теперь эти местные ребята его пугали. Они стали другими. Изменились. Вроде по-прежнему свои… но почему-то они больше не казались фостеру родными. Отрастили длинные волосы, носили длинные неподстриженные усы и большие бороды. Ходили в мятых шляпах и грязной одежде — вечно в голубых джинсах, многие в армейских куртках, сапогах с коротким голенищем и туфлях за два доллара, которые сын старого ллойда, дон, продавал им в магазинчике, торгующем по каталогам. Они играли в летающие тарелки посреди улицы, подбирали увядшие цветы на помойке у цветочного магазина ванна и украшали себя засохшими розами и гвоздиками. Они носили «кресты любви», с которых тело христа было святотатственно сорвано.

Посетительницы салона красоты кони жаловались, что их оскорбляют и пытаются лапать. Полицейские говорили, что с глазу на глаз волосатики называют их свиньями и всегда болтают о дарованных им всемогущим господом «гражданских свободах». Некоторые бизнесмены утверждали, что на площади с утра и до самого конца рабочего дня звучало одно неприличное слово, которое они не решаются произнести вслух в присутствии женщин и детей. «с ними все ясно, — сказал шестидесятилетний дж. В. Браун, редактор и издатель бюллетеня демократов миссури, самодовольный провинциальный джентльмен с неизменной сигарой в зубах. — у нас завелись хиппи, которые устроили в городе настоящий сумасшедший дом: оскорбляют наших женщин, пьянствуют и курят что-то вроде марихуаны. Я даже слышал, что они занимаются сексом прямо здесь, в кустах, причем всеми видами секса. Да, именно так. Прежние алкаши ничего подобного себе не позволяли».

Однако новых обитателей лестницы у входа в суд привлекала не возможность позаниматься «всеми видами секса» на одной из шестнадцати ступенек, под носом у добропорядочных торгашей.

Вовсе нет. Они торчали здесь, потому что больше им некуда было податься. Куда еще пойти в харрисонвилле? Здесь все только читают проповеди, говорят пошлости и несут всякую чушь. В пиццерию гвидо? Ну, вообще-то можно, но долго там не просидишь. И со временем вин аллен — закоперщик, райс риснер, оутни симпсон, джордж руссел, гарри миллер и братья томпсоны облюбовали для своих вызывающих игрищ площадь. Они дарили свободу миссурийскому городишке харрисонвиллю, показывая его жителям свои задницы. Вели революционную борьбу с людьми, которых прежде, будучи тинейджерами, вынужденно называли «сэр».

Райс риснер с его пивным животом и худосочный тихоня гэри хейл, слегка похожий на певца джеймса тейлора, ушли служить на флот вихрастыми деревенскими парнями, а вернулись совсем другими людьми, которые плевать на все хотели. Они были дома, но дом этот стал для них чертовски чужим. Дарить свободу харрисонвиллю означало по-всякому его шокировать. Скоро они почувствовали себя романтическими героями, идолами местных школьников. Устраивали шумные диспуты перед памятником ветеранам войны, а их поклонники в остроконечных капюшонах стояли вокруг на тротуаре и называли это «излечением слепцов». Они зычными голосами читали отрывки из эбби хофмана [98], тимоти лири [99] и бобби сейла [100], громоподобно произнося фразы вроде «долой свиней копов! » или «к стенке, урод! ». Эти ребята держали у себя в машинах записи дилана и джимми хендрикса и включали по ночам на полную громкость композиции «stone free» и «lay lady lay». Большие любители травки, постоянно ходили обкуренные. Еще во время второй мировой войны стоявшие здесь армейские части выращивали марихуану, а теперь ее пятифутовые стебли заслоняли солнце пшенице на полях.

Студенты начали подражать этим змеям-искусителям: заимствовали у них словечки вроде «ублюдок долбаный» и творили у себя в классах невесть что. Директор колледжа, бывший морской пехотинец, сам немного с прибабахом, когда на городском совете обсуждался бюджет его учебного заведения и подсчитывался ущерб от вандализма, посылал проклятья новым злодеям. А годом раньше он вызвал на ковер преподавательницу английского за популяризацию «чужака в чужой стране» [101]. Для жителей города не осталось никаких табу; одну дочку уважаемых родителей видели в магазине спиртных напитков, а потом авторитетные ребята утверждали, что она якобы одарила ласками и минетами всех старшекурсников. Итак, эти сельские хиппи — которые, как кое-кто считал, возможно опираясь на собственный опыт, трахали своих коров, когда им приспичит позаниматься сексом, — завладели умами горожан и оккупировали площадь. Однако из всех новоиспеченных революционеров выделялись симпсон, который поглаживал свой член, когда мимо проходила какая-нибудь женщина, и ниггер — один из шести местных темнокожих хиппи. Настоящее имя ниггера было вин аллен, и этот двадцатичетырехлетний парень, хилый, как птенец, с налитыми кровью глазами и привычкой глотать слова, не делал секрета из того, что обманул армию дядюшки сэма, самовольно покинул часть и добыл себе позорное свидетельство об увольнении со службы. Он был плохим ниггером, в отличие от своего младшего брата, семнадцатилетнего бача, который в каждой игре за «харрисонвилльских диких котов» приносил своей команде 15 очков. Вот бач был хорошим ниггером.

А вин (сокращенное от эдвин) носил пышную африканскую прическу и весь день сидел на ступеньках суда, хватал за руки белых девушек, нашептывал им что-то о любви и размахивал книженциями вроде «в следую

щий раз пожар» джеймса болдуина или «сделай это! ...» джерри рубина. Появление на площади полицейских билла дэвиса или помощников билла гауха вин аллен воспринимал как маленький подарок судьбы и кричал: «эй, свиньи топают! » он выработал свой черт-те какой язык, и скоро половина студентов колледжа уже пользовалась этими его сленговыми вывертами — даже не привычными хипповскими выражениями, которые все горожане слышали в телефильмах, а совершенно необычными словами. Например, он говорил «бро» и «скрипануть зубами» (поесть), «стойло» и «рухнуть» (занятие сексом), «гонишь» (выражение несогласия). Но особенно всей молодежи полюбилось одно бессмысленное присловие, изобретенное вином. Если что-то нравилось ему в такой же степени, как «рухнуть», он говорил: «рики-тиково» [102]. Это рики-тиково звучало повсюду в городе. Один авторитетный преподаватель колледжа даже употребил сие слово в своей статье «перспективы брака». Горожане целый день торчали в суде, где им всячески морочили голову, а вечером дома дети говорили им «гонишь», «рухнуть» и, особенно часто, «рики-тиково».

Надо было срочно что-то делать. Дж. М. Аллен, начальник городской пожарной команды, пришел на специальное заседание торговой палаты и по-пожарницки красноречиво заявил: — я, черт возьми, американец, и горжусь, что американец, и не потерплю, чтобы и дальше все тут с ног на голову ставили. У дж. М. Аллена имелась и другая причина для решительных действий — прямо скажем, весьма и весьма существенная. Райс риснер, чарли симпсон, вин аллен и остальные возмутители спокойствия создавали угрозу для экономики. Весь городской бизнес — от универмага капота до бакалеи скавуццо — терпел убытки. Люди приходили в банк дж.

М. Аллена вносить ежемесячные взносы по кредитам и жаловались ему, что боятся выходить в город. Их пугали хиппи. Волосатики мешали бизнесу. Дж. М. Аллен сказал, что нельзя больше сидеть сложа руки и ждать, когда все утрясется само собой. Совет округа согласился, что надо переходить к решительным действиям, хотя один из его членов, облизнув зубы, усомнился: «нечего лезть в бутылку», — по-своему объяснив причины финансовых затруднений. Всю страну поразил экономический кризис, заработная плата давно не поднималась, а на одиннадцатой миле автострады № 71 только что открылся современный, щедро остекленный, с хромированной фурнитурой торговый центр под названием «уголок трумэна». Может, покупатели поедут туда? — может быть, — ответил облизывателю зубов дж.

М. Аллен, — но все равно они будут оставлять здесь, свои денежки, только если их перестанут доставать хиппи.

И началось весеннее наступление торговой палаты с целью вернуть городскую площадь старым алкашам. 3 битва за городскую площадь. Собственно, члены совета округа предприняли под руководством дж. М. Аллена одновременно два наступления: операцию «хиппи» и операцию «торнадо». Для противодействия торнадо дж. М. Аллен решил собрать в харрисонвилле ежегодную конференцию ассоциации борьбы с пожарами в миссури — то есть пригласить наблюдателей за торнадо со всего штата. Совет округа, позарившись на доходы, которые принесут городу пятьсот пожарных и их жены, одобрил инициативу дж. М. Аллена. Конференцию назначали на пятницу, 21 апреля.

В субботу утром планировалось обсудить связанные с торнадо проблемы, а днем устроить парад пожарных команд. Салон красоты дорис объявил о распродаже шампуня для придания женским прическам особой пышности. Дж. М. Аллен отпечатал в типографии несколько сот листовок на случай чп и распределил их по магазинчикам на площади. В этих листовках он предупреждал: «о приближении к харрисонвиллю торнадо оповестят трехминутным воем шесть сирен. Эта воздушная тревога будет характеризоваться короткими завываниями, в отличие от непрерывного воя при обычном штормовом предупреждении. Будьте наготове. Дж. М. Аллен, начальник пожарной команды». Для успешной борьбы с хиппи, по мнению дж.

М. Аллена, все жители города должны были осознать опасность создавшегося положения. С помощью киванис-клуба [103] он выписал в город «специалиста по борьбе с наркотиками». «специалистом» был роберт уильяме, начальник полиции грандвью. О наркотиках и хиппи этот видавший виды малый знал от своих друзей-полицейских из канзас-сити. «положение критическое, — убеждал киванис-клубменов дж. М. Аллен. — полиция не в силах даже приостановить распространение заразы. Мы все должны пробудиться от спячки и занять жесткую позицию.

Нам следует активно отстаивать наши нравственные ценности, пока молодежь города не стала добычей этих мерзавцев».

И харрисонвилльский общественный совет учредил комитет по борьбе с наркотиками. А еще вечером 23 марта в принадлежащем аллену гражданском национальном банке на уолл-стрит сам дж. М. Аллен, делегация городских бизнесменов и члены муниципального совета встретились с руководством полиции. Полицейским представили список преступлений хиппи. Накануне ночью кто-то через окно залез в здание суда и поднялся по трем пролетам лестницы на башню. Ничто не пропало и не было повреждено, но на полу валялись три марихуановых окурка. Некоторым торговцам угрожали по телефону. Звонившие всегда употребляли слово «пидор» и грозили поджогом. В соседнем городке арчи видели машину с тремя хиппи — риснером, симпсоном и вином алленом. И в тот же день поступили угрозы — якобы готовятся взрывы бомб в государственном банке арчи и местной средней школе. И всем известно, с горечью заключил дж.

М. Аллен, что по площади теперь не пройти и не проехать. Было решено незамедлительно принять меры: кусты вокруг суда коротко подстричь, чтобы они перестали служить пристанищем для занятий сексом. Вокруг площади поставить столбы с яркими фонарями, как это делается в криминализированных районах. Начальник полиции дэвис пообещал усилить пешее патрулирование, чтобы двое из девяти его подчиненных ходили кругами по площади весь день. На утверждение городского совета представили указ о правилах поведения в городе. «указ, ребята, — сказал дж. М. Аллен.

— улавливаете? ». Употребление непристойных или грубых выражений в общественном месте наказывалось штрафом в размере 500 долларов, или 60-дневным заключением в тюрьме округа, или тем и другим вместе. Пикетирование или демонстрации допускались только с разрешения городского прокурора или начальника полиции дэвиса. И самое главное — настоящее объявление военного положения — запрещалось собираться вместе на площади в количестве трех или более человек — под угрозой штрафа в 1000 долларов. Дж. М. Аллен — человечек в бифокальных очках, и альфред е. Ньюмен — стриженный так коротко, что линия волос проходила на дюйм выше его ушей с красными прожилками, радостно потирали руки.

На дж. М. Аллене лежала ответственность как на начальнике городской пожарной команды и руководителе местной гражданской обороны, и он взялся за дело засучив рукава.

«все смотрят телевизор, — говорил он. — раньше там показывали фильмы про ковбоев и индейцев, а сейчас только и слышно: „мочи копов! “» он был ветераном второй мировой войны, вырастил четырех законопослушных детей, и, несмотря даже на то что его младшая дочка училась вместе с риснером и вином алленом и симпатизировала им (отец признавал, что девочка совсем «зациклилась на этих гражданских правах»), дж. М. Аллен твердо верил, что принятые ими тем вечером в банке решения принесут пользу не только харрисонвиллю, но и всей америке. «а кто не верит в америку, — заявил он на собрании, — пусть убирается ко всем чертям». Спустя несколько часов после окончания анти-хиппи-и-против-сексуальной-распущенности собрания кто-то разбил тридцатифунтовым бетонным брусом в банке дж. М. Аллена большое окно стоимостью 495 долларов. Он побежал за полквартала в редакцию бюллетеня демократов миссури и заказал дж. В. Брауну объявление — жирным шрифтом и в рамке.

Банкир просто кипел от негодования. Гражданский национальный банк обещал награду в 500 долларов за «информацию, которая приведет к аресту и осуждению лица или лиц, умышленно разбивших окно». Что касается райса риснера, гэри хейла, вина аллена и оутни симпсона, то «посыпавшееся с неба дерьмо» в этой «дыре дырой» ничуть их не удивило. Однажды в середине апреля, когда полицейские патрули на десять минут заглянули на площадь, туда пришел и вин аллен, который, как он сказал чарли симпсону, «весь загорелся» кое-что устроить. В следующую субботу, 22 апреля, по всей стране планировалось провести акции протеста против войны во вьетнаме. И вин аллен решил устроить в харрисонвилле собственный антивоенный марш — крошечный парадик пропахших навозом сельских ребят, которые будут выкрикивать антивоенные лозунги прямо перед носом у харрисонвилльских чернорубашечников-полицейских. В среду, 19 апреля, вин аллен и оутни симпсон, посмеиваясь и приободряя друг друга, вошли в кабинет городского прокурора и попросили выдать им разрешение на проведение марша. Им ответили, что в этом нет необходимости. — у нас будут кое-какие плакаты, не абы что, — сказал вин. — идите и маршируйте, — улыбнулся прокурор. Но никакой бумаги им не дал.

Чарли симпсон почуял неладное и, когда они вышли, сказал: — эти говнюки нас арестуют. Но вин размечтался: будем протестовать не только против войны, но и против нового городского устава. Вин собирался нести плакат «долой войну никсона! », а оутни — «долой войну дж. М. Алена! ». — будет рики-тиково, — сказал аллен. — долбаный, чокнутый ниггер, — хохотнул симпсон.

Об антивоенном марше прослышал дж.

М. Аллен. Узнал о планах ниггера и хиппи и обсудил всё это о них с начальником полиции дэвисом. Ему не хотелось, чтобы хоть что-то омрачило ближайший уикенд. Ассоциация пожарных миссури проведет в городе собрание, и в харрисонвилль приедет по одной пожарной машине от каждой из сорока команд. А в два часа дня субботы, после обсуждения связанных с торнадо проблем, все эти распрекрасные пожарные машины съедутся к площади и включат сирены. Местные фермеры будут глазеть с тротуаров на пожарных в боевой форме, и к тому же каждый потратит в городе несколько долларов. Это будет самое яркое зрелище после соревнований «кто быстрее подкует лошадь». Как же низко пал дж.

М. Аллен! Решил стравить пожарных на мощных машинах с городской мелкотой — этими якобы отбросами общества, мерзавцами и изменниками! На следующий день после неудачного визита к городскому прокурору организаторы антивоенного марша собрались, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию. Вин аллен и оутни симпсон поделились сомнениями с райсом, гэри хейлом и другими — и почти все согласились, что их хотят подставить по-крупному, а шериф гаух наверняка упрячет их в тюрьму. Но отступать никто не хотел. Ребята размечтались. Марш состоится в любом случае. Мать их всех… слишком соблазнительно было устроить представление, слишком рики-тиково, чтобы бояться чернорубашечников с их новыми японскими дубинками. Хиппи промаршируют по уолл-стрит и выйдут к пиццерии гвидо за несколько минут до того, как кортеж машин приблизится к офису ассоциации фермеров миссури.

Площадь будет заполнена людьми, фермеры на тротуарах будут ждать появления пожарных машин с сиренами, а в это время на красно-бело-голубую арену выйдут ведомые вином алленом, по прозвищу ниггер, бунтари, все сметая на своем пути, с поднятыми кверху кулаками и крича во весь голос: «раз-два-три-четыре-пять — не хотим мы воевать! », «раз-два-три-четыре — свиньям жить в сортире! ». Во вторник в местном колледже тихие и спокойные члены общества «братья тинейджеры» услышали интересную новость. Желающим попасть в тюрьму за свои антивоенные убеждения предлагалось после занятий прийти на площадь, где вин, райс или оутни дадут им указания, что делать дальше. Пришло много ребят, потому что сами «братья тинейджеры» собирались начать свою собственную партизанскую войну, устроить небольшой митинг протеста против барбекю-ветчины и бутербродов с сыром, против жареных цыплят в густом соусе и против дурацких чизбургеров. «братья тинейджеры» и правда грозились выйти на улицу с большими плакатами «долой барбекю-ветчину» и помахать ими у окон кабинета директора колледжа. В ту субботу «братья тинейджеры» стали съезжаться в город, они боязливо поглядывали на полицейские патрули и собирались в группы. Перво и второкурсники — «сопляки» — приготовили плакаты. Эти сопляки трясущимися руками выводили слова вроде «нет войне» и ужасно боялись продемонстрировать свою агрессивность. В решающий момент, когда полицейские доложили своему начальнику дэвису о скоплении в городе потенциально опасных лиц, многие из этих ребят вдруг резко почувствовали усталость и стали расходиться по домам, в то время как другие «преступники-до-вечера-субботы» слонялись по городу, а наиболее проинформированные «братья тинейджеры» рассказывали всем о замысле, которым «загорелся» вин. Чарли симпсон отправился домой, на свою ферму холден, около четырех часов дня, вяло вспоминая о фантазиях вина и иронически думая о возможных двух демонстрациях.

Пожарным все поаплодируют, потому что они едут в шикарных машинах, а его друзей посадят в тюрьму, потому что они мечтают о мире без войны.

«мать их, устроят на нас полицейскую облаву, — снова сказал оутни аллену. — вокруг одно дерьмо, уже в зубах навязло говорить». Оутни устал. Он собирался вернуться домой и пострелять из своего карабина белок. Гарри миллер был одним из тех, кто приехал в город из любопытства и теперь, когда оутни отправился домой стрелять белок, просто слонялся по улицам. Гарри миллер пришел на площадь, уважительно кивая полицейским, и затем поздоровался с райсом, вином и их друзьями. Все выглядели страшно серьезными, а вин охотился за стрекозами. Гарри миллеру было двадцать четыре года, и его джинсы еле застегивались из-за небольшого брюшка. Грубые черты полноватого, с гримасой легкого раздражения, лица делали парня похожим на брандо. Гарри не отличался разговорчивостью и, судя по его виду, занимался культуризмом — этакий ветеран армейского клуба бодибилдинга. Он смахивал на молодого билла хэйли [104].

Его разделенные пробором не очень длинные патлы лежали на ушах, но несколько колечек волос свисало надо лбом. Было полшестого. Погода стояла жаркая, и всем хотелось пить. Вин, райс, гэри хейл, гарри миллер, джордж руссел и джон томпсон, болтая и перешучиваясь, направились через дорогу в аптеку ллойда фостера. Они послали одного из «братьев тинейджеров», которому мать дала деньжат на карманные расходы, купить упаковку пепси-колы. — мы там просто стояли, — рассказывал гарри миллер, — не у самой аптеки, а рядом, у магазина сирса, который держит дон, сын старого ллойда. И ждали того парнишку, которого отправили за колой. Мы стояли рядом со стойкой с почтовыми ящиками, а это общественная собственность. О’кей, и тут откуда ни возьмись нарисовался дон фостер. Уже по тому, как он подъехал на машине, было видно, что он задумал. У него все на лице было написано. О’кей, а когда он подъехал, на другой стороне площади припарковалась полицейская машина, и мы ее не видели.

Дон фостер выскочил и сразу начал орать. Он такой здоровый, в ковбойских сапогах, с бачками, за ухом карандаш, думает, что все как его увидят, так и попадают со страху. Ну и он подскочил и сразу начал кричать: «убирайтесь прочь от моего магазина». А вину сказал: «вали отсюда, черножопый». И еще ругался, так что джон томпсон ему заметил: «слушай, приятель, мы тоже платим налоги, и я отсюда уходить не собираюсь». Тогда он толкнул джона обеими руками, просто оттолкнул его подальше. Джон весит фунтов на сорок меньше этого амбала, да и то большая часть веса приходится на голову и шевелюру. Ну и в этот момент до меня дошло, что происходит. О’кей, а тут этот старик, старый ллойд, тоже выскочил и начал поливать нас почем зря. Не помню точно слов, он просто кричал. А дон фостер как-то высвободился из захвата джона и снова его толкнул. Ну я и встал между ними.

И говорю фостеру: «слушай, отстань, решил нас зацепить, чтобы мы попали в тюрьму?

А ну отвали, мы не хотим из-за тебя за решетку». А он говорит: «убери свою вонючую жопу, пока я тебя не уделал». Ну, я отошел, а они снова схватились и начали толкаться. А потом он вернулся к своему магазину, но даже не успел подняться на четыре ступеньки и позвонить, как обернулся и снова спустился, из-за угла уже показалась полиция, а из здания суда побежал народ. О’кей, когда полицейские вышли из-за угла и были в пятидесяти футах, началась настоящая драка — джон и дон фостер возились на земле. Фостер был сверху и бил джона по голове. А джон внизу старался высвободиться и дергал его за ухо и шею. И к ним побежали сержант джим харрис из полиции, а с ним еще двое этих свиней. О’кей, харрис уже издали начал махать своей дубинкой. А джон был внизу, и фостер сидел на нем верхом.

И тут подскочил харрис и наклонился, так что изловчился ударить джона, хотя тот был снизу. И он ударил джона по плечу и сбоку по лицу. Фостер встал, а полицейские подняли и подали ему куртку. Фостер взял куртку и встал рядом со своим стариком, и старый ллойд начал показывать на нас и говорить: «вот он, и он, и он», — а потом показывает на вина и говорит: «ниггер, ниггер, ниггер», снова и снова. И эти свиньи нас арестовали за нарушение общественного порядка и повели в тюрьму к шерифу. Меня, райса, вина, гэри хейла, джона томпсона, джорджа руссела и еще кого-то — всего было восемь человек. Когда мы шли, один из этих свиней решил немного пошутить над вином и изо всей силы ударил его по спине. А когда вин повернулся, эта свинья заорала: «вин оказывает сопротивление». Когда нас привели к шерифу, мы сказали: «требуем объяснений, почему фостер избил джона», потому что если они с нами так, то и мы можем так с ними. Начальник полиции дэвис был там, и шериф тоже, и сержант харрис, и все они сказали, что в их обязанности не входит давать нам объяснения. И нам оставалось только кричать: «проклятье! Требуем объяснений!

Мы будем жаловаться! » мы кричали минут пятнадцать или двадцать. Наконец они привели городского прокурора, и он дал нам два чистых листка бумаги, на которых были только надписи сверху «муниципальный суд» — слушай, приятель, если ты пишешь заявление, то там должна быть какая-то форма, то есть уже что-то напечатано. О’кей, они просто хотели заткнуть нам рот. Бросили нас в камеры, а мы узнали, что можем выйти под залог, только тогда придется заплатить по 110 долларов за каждого. И последним вошел ниггер. И мы крикнули ему в его камеру: «эй, вин, как бы нам отсюда выйти? » а он отвечает: «даже не знаю, мне надо заплатить 1100 долларов залога». А в этих камерах внутри как в унитазе после поноса, понимаешь?

Повсюду дерьмо, нам пришлось разорвать журнал «лук» и вытереть лавки, такие они были грязные.

Просто сесть некуда. Там еще было несколько пьяниц, но они с нами не говорили ни слова. Потом вышли из своей конуры несколько полицейских, и мы ждали от них какой-нибудь подлянки. Нас ведь было восемь, верно? А их — шесть патрульных с хайвея, пятеро из городской полиции, пятеро от местного шерифа и человек семь из ближайших городков. Гарри миллер сказал: «да, сэ-эр». Начальник пожарной команды дж. М. Аллен пришел в сильное возбуждение. Надел красную пожарную каску, номер четыре. И говорит: «вы их всех взяли? Никто не пострадал?

» дж. М. Подошел, посмотрел на нас, на наши волосы и спрашивает: «а где ниггер? Мне надо ниггера на пару слов». Вин аллен нам потом рассказал: «я сидел в камере, под арестом. И вдруг этот тип подваливает ко мне, и я думал, он что-то скажет насчет происходящего. Ну и он подходит и так вполне по-дружески шепчет: „вин, приходи ко мне завтра, мы поговорим насчет вашего долга мне“. Этому долбоебу хватило наглости зайти ко мне в камеру и завести разговор о деньгах, которые должна ему моя семья». Шестнадцатилетняя робин армстронг, бросившая колледж невзрачная и молчаливая сельская девочка с ямочками на щеках, чей отец помешался двумя годами ранее, сказала: «меня совсем достали: все вокруг совсем оборзели».

Она тогда стояла у пожарной машины. Всех ее друзей посадили в тюрьму, и она начала кричать: «вы, долбаные свиньи! » — и пожарные демонстративно вытащили свои блестящие топорики. Потом подъехала ее мать, а робин армстронг, дрожа от страха и ярости, бросилась бежать, как испуганный заяц, вдоль по улице. — я увидел ее в окошко, — сказал гарри миллер. — робин рванула между тюрьмой и соседним домом, хотела убежать по этой старой дороге, чтобы мать ее не засекла. А в каждой пожарной машине есть бак с водой, под давлением двести фунтов, и у них там такие большие брандспойты, ну пожарники и открыли один кран и из брандспойта ударили водой в спину робин и сбили ее на землю. Она упала лицом в гравий. Миссис армстронг, женщина лет сорока, но одевающаяся так, словно до сих не чужда земным радостям, подошла к своей хныкающей дочери, изо рта которой текла кровь, и взяла ее за руку. Она назвала дочь «поблядушкой», притащила ее обратно к пожарному, который все еще держал в руке брандспойт, и поблагодарила его.

Нарушители спокойствия провели ночь на тюремных нарах, вытирая свои задницы страницами журнала «лук», обсуждая предстоящую в субботу демонстрацию и прикидывая, как внести залог.

А один из их друзей той ночью не спал, все телефоны оборвал, обзванивая родителей и умоляя их выручить детей, но нигде не встретил понимания. Никто не хотел тратить своих денег. После восхода солнца оутни симпсон, глаза которого покраснели от бессонницы, понял, что вызволить своих друзей из тюрьмы он может только одним способом. И в пятницу, в одиннадцать часов утра, оутни симпсон, в заношенной до дыр одежде, глупо улыбаясь, вошел в кабинет шерифа. Он посмотрел шерифу в глаза и выложил на стойку 1500 долларов. Это были накопления всей его жизни — деньги на участок земли, который парень мечтал купить. И все его мечты теперь растаяли как дым. Лицо его от усталости покрылось потом. — симпсон — мое имя, — сказал мечтатель, — а революция — мой род занятий.

Свободу народу! 4 мечта оутни симпсона. Друзья звали его оутни, и прозвище это появилось благодаря старому чудаку джимбобу джонсу, владельцу кафешки на хайвее номер семь, в четырех милях от города. Джимбоб джонс почему-то испытывал расположение к чарли симпсону и всегда, когда тот с друзьями заявлялся к нему за парой бутылок земляничной настойки или упаковкой пива, приговаривал хриплым голосом: «о, путник-распутник пожаловал, заходи-заходи, мистер симпсон». Райс и вин стали звать его «о-путником-распутником», потом «о-путни» и, наконец, оутни. Райс и вин не удивились, когда утром в пятницу оутни пришел в тюрьму с пачкой стодолларовых купюр, чтобы освободить друзей под залог. Если что-то нужно было сделать — оутни всегда приходил и делал. Как сказал его отец: «он всю жизнь провел в лугах, ни от какой работы не отказывался». Парень действительно вырос и возмужал в лугах и в амбаре, он любил эту жизнь.

Чарли жил в холдене, захолустном городке, настоящей дыре — кладбище там все еще называли погостом, полицейский участок — кутузкой, а сумасшедших — дурачками. Отец оутни, чарлз б. Симпсон, в свои пятьдесят три года выглядел на все семьдесят пять. Казалось, старик вот-вот отдаст концы, и так он выглядел уже много лет. Его рост составлял 5 футов 9 дюймов, вес 102 фунта, он носил усики как у гитлера, красную кепку-бейсболку и траченный молью свитер. При ходьбе его лицо искажалось гримасой боли, он опирался на вересковую палку с наконечником из пенистой резины — во вторую мировую войну его ногу искалечило шрапнелью на африканском фронте. Мистер симпсон вырастил троих детей, помогал жене, делал всю работу по дому. За четыре года до трагедии жена его бросила, а два других сына переженились и тоже уехали. Они с чарли еле сводили концы с концами, жили на пособие по инвалидности, питались хот-догами и бобами. Ветеран войны с лицом покойника и его сын никогда особо не дружили и только в последний год много разговаривали. Старик передвигался с трудом и все время проводил в кресле-качалке, в комнате с хлопчатобумажным ковром на полу и большим календарем с изображением зимних пейзажей на стене. Он сидел в кресле-качалке, надвинув на серые глаза бейсболку, прислонив к ноге палку, и разглядывал стены и даты на календаре.

Сын хиппи, с длинными волосами, заходил в комнату, садился на ковер, и они начинали разговаривать.

Беседовали об урожае и войне, о полицейских, оружии и машинах, о генри дей-виде торо, эбби хофмане и генерале дугласе макартуре. «мальчик выражал свои чувства очень просто, — вспоминал старик. — у вас так не получится». Оутни частенько рассказывал отцу о торо, и хотя старик мало что о нем знал, но слушал внимательно. Торо жил у моря, и его друзьями были растения и животные. Он не платил налогов в знак протеста против существования рабства в сша. Не в силах поддержать разговор о генри дейвиде торо, отец, чтобы беседа не заглохла, рассказывал сыну о генерале дугласе макартуре. Старик боготворил этого человека так же, как оутни — генри дейвида торо. И рассказывал сыну, как генерал макартур выиграл у японцев битву за филиппины. Как он наверняка бы прогнал китайцев за реку амноккан, не останови его гарри с. Трумэн. Как гарри с.

Трумэн когда-то хотел стать пианистом в борделе, и надо было [105]. Старик придерживался мнения, что генералу дугласу макартуру следовало стать президентом, и тогда в стране все было бы о’кей. Мистер симпсон не знал точно, чем его сын занимается в харрисонвилле. Однажды ал вейкман, шериф полиции холдена, пришел к нему и сказал, что чарли нарывается на неприятности. Что он носится по улицам на ревущем мотоцикле и «нарушает общественный порядок». Еще мальчиком оутни страдал от астмы. Во время приступов у него разбухало горло и закладывало нос, он еле дышал. Поэтому его не взяли в армию. «хватит нам в семье, черт возьми, одного ветерана, — сказал старик. — чарли поступал в колледж, но его не приняли — последний год в школе он провалял дурака». А райс риснер добавил: «ладно хоть школу окончил. Без конца говорил, что там одно вранье, а то, что нужно, не узнаешь.

Учителям он был поперек горла, потому что твердо стоял на своем. А по сути — умница, глаз хваткий. Всегда говорил правду, даже неприятную. „слушай, дубина, — любил повторять он, — ты хоть самому себе лапшу на уши не вешай“». Получив отлуп в колледже, оутни симпсон пошел работать в литейный цех в кингсвилле. Уставал как собака, но отпахал там целый год. Говорил, откладывает деньги, чтобы купить крутую тачку и стать чемпионом в автогонках. «он немного накопил, — сказал райс, — но его уволили, потому что однажды он уехал на уикенд. И сказал своему начальнику, что его несколько дней не будет. А когда вернулся, ему говорят: „раз ты не предупредил, что свалишь на несколько дней, ты уволен“. Ну, он этого так не оставил. Устроил скандал.

Пришел в отдел персонала и заявил: „вы, козлы, я же предупредил вас.

Так что не держите меня за болвана. Все равно у вас не останусь, но хочу, чтобы все знали, что я вас предупредил и вы меня отпустили“. А после этого он стал настоящим безработным». В ту пору он много времени проводил со своим младшим братом, двадцатитрехлетним эдвином, по кличке пацан. Тот походил на оутни, только малость растолстевшего, — те же угольно-черные глаза и длинные волосы, разделенные пробором посередине. Пацан тоже работал в литейке, и они вместе мечтали о хорошей гоночной тачке и почти все деньги вбухивали в разные хромированные сокровища. Вин аллен рассказал: «они с пацаном постоянно таскались в канзас-сити, ремонтировали там машины и несколько раз участвовали в гонках, но однажды пацан сказал: „мы только дурака валяем, а люди получают наши деньги“, — и они бросили гонки». Райс добавил: «они решили вложить десять тысяч долларов в машину своей мечты. Оутни как раз тогда болтался без дела, искал, чем бы заняться, а ради этой машины он готов был в лепешку разбиться. И вот они договорились вложить в нее десять кусков, а пацан как раз женился, и его жена сказала: „давай-ка бросай свои гонки“.

Нет, только прикинь, оутни и пацан хотели купить машину на паях, а он вдруг своей жене: „о’кей, дорогая, брошу ради тебя гонки“. А у них тогда была всего одна тысяча долларов. Считай, девять сразу сэкономили. А после этого у них начались нелады, типа жена пацана недолюбливала чарли. Пацан начал работать на этих типа трейлерах и грузовых пикапчиках. Типа он вкалывал шестнадцать часов в день в двух конторах. Сначала в харрисонвилле, там он заканчивал в полчетвертого, а к четырем ему уже надо было быть в другом месте. Чтобы жена была довольна». У оутни тогда уже немного крыша поехала. Деньги для него ничего не стоили, и он понял, что как ни крутись, а гонок ему все равно не видать как своих ушей. Вот тогда он и начал тусоваться на площади и пристрастился к чтению. «скоро он начал рассказывать нам про торо, — сказал райс, — но от торо его отличало только отношение к женщинам.

Оутни был сам не свой до баб. То есть не влюблялся, не бегал за ними, а просто любил трахаться, засунуть какой-нибудь телке. Ему это нравилось. Мог трахаться всю ночь, и то ему было мало. Как с ума сходил. Говорил, что без баб не может, в отличие от торо, потому что тот написал в одной из своих книг: „женщины были бы помехой в моих делах“, и оутни сказал: „должно быть, старина генри дейвид не очень любил трахаться“. А если оутни хотел раздеться, то ему было по хрену, есть кто рядом с ним или нет, он скидывал одежку, прыгал в реку и плавал. И ничего его не смущало, он считал это вполне естественным. А до баб был охоч. Любую телку норовил затащить в койку. Да и сам был парень что надо, симпатичный. Такие длинные черные волосы, одно время отпустил большую бороду, прямо от глаз начиналась, весь волосатый, поджарый.

Глаза блестят, белки большие, нос с горбинкой, настоящий хиппи, хиппи во всем.

Когда он отрастил бороду, на его лице остались только глаза — огромные белки, и больше ничего не видно. Иногда он надевал большие мешковатые армейские штаны. Настоящий убийца, приятель. У него была куча заскоков. Телефоны ненавидел. Мог сорок миль проехать к какому-нибудь долбаку, чтобы сказать ему пару слов, вместо того чтобы просто позвонить. Ужасно ненавидел телефоны. Сказал как-то: „если не смотришь человеку в глаза, когда с ним говоришь, то все твои слова ничего не стоят“. И еще: „если хочешь поделиться с человеком чем-то сокровенным — посмотри ему в глаза, почувствуй еще и душу“». Гарри миллер добавил: «он был полон жизни, стоило на него посмотреть, чтобы сразу захотелось с ним заговорить. Достаточно было взглянуть на его лицо, и сразу становилось ясно: да, этот парень — он всегда отдаст последний доллар, если тебе есть нечего.

Если у кого-то начинался депресняк, оутни сразу приходил на помощь. Очень ранимый был, боже упаси его обругать, и сам никого из друзей не обижал. Он мог стоять в пятидесяти футах, а если кто-то на тебя наедет, то оутни его на таком расстоянии запросто опрокинет своей энергетикой. А если у нас случались неприятности в городе, то энергетика оутни и за тридцать миль помогала». «кое-какие его проделки просто невозможно забыть, — продолжил гарри. — однажды приехал к нам бывший морской пехотинец, из вьетнама, три месяца пробыл дома. Пришел в бар к эрни и выпил пятнадцать бутылок пива, а один парень из колледжа притащил его к дому райса, мы его называли домом хиппи, и там был оутни. Они входят, и морпех с порога начинает орать: „сосунки проклятые, не хотите родину защищать, я вас проучу“. Сам я спал, а оутни все услышал. А этот чувак хотел наброситься на райса. Оутни выскочил голый, подбежал к ним и конкретно так выступил, как джерри рубин на суде в чикаго, против всех этих свиней.

И наскочил на морпеха. Тот от одного его взгляда на три шага отпрянул. А оутни вытащил свой член и начал трясти им перед морпехом, а потом повернулся к нему голой жопой и показал фак пальцем. Слушай, приятель, только мы этого чувака и видели». Райс рассказал: «но иногда оутни начинало клинить. Словно помрачение какое вдруг на него находило, и куда бы он ни дернулся — выходило ему это боком. Даже когда ничего не делал, а просто сидел и слушал рок-н-ролл. Ему нравились „black sabbath“. И они обошлись ему в сто пятьдесят баксов. Поехал в канзас-сити на их концерт и сначала потерял билет, так что пришлось купить новый, а еще встретил одного нашего чувака без денег и без билета. Ну оутни и ему купил билет. Ну и еще всякого дерьма напокупал в тот день.

А после концерта решил, по привычке, помочиться прямо на улице, и его оштрафовали на сто долларов.

А в другой раз он ехал с одним чуваком через кингсвилль, где раньше работал в литейке, а свиньи-копы задержали их не то за сильные выхлопные газы, не то еще за что. И они сидели в патрульной машине и ждали, пока приедут копы из полиции округа и выпишут штраф, потому что у тех копов не было такой власти или еще что. И оутни говорит копу: „я что, под арестом? “ а коп отвечает: „нет, не под арестом“. Тогда оутни выхватил ключи у своего приятеля, запрыгнул в машину, рванул с места, развернулся, показал свиньям фигу и помчался от них со скоростью сто миль в час. И он все время так гнал, а свиньи бросили свой дорожный кпп и понеслись за ним, потому что он взбудоражил всю округу. А он поехал в холден и взял у своего брата, пацана, мотоциклетный шлем и перчатки и вернулся в кингсвилль, так как знал, что свиньи от него не отстанут. И он с ревом на скорости сто миль в час подъехал к тому кпп и остановился у патрульной машины, в которой сидел его приятель. Один коп вытащил револьвер, прицелился, весь трясется и говорит: „не дергайся, симпсон, и иди сюда“. А оутни был в шлеме и перчатках, и все равно он только что сделал этих свиней. А следующую ночь провел в тюрьме».

Вин аллен рассказал: «мы тогда были в холдене, и меня обвинили в оскорблении суда, надо было все это видеть. Типа райс, оутни, я и его брат пацан туда приехали, и пацан нарушил правила движения, ему предъявили обвинение, хотя ничего он неправильного не сделал. И судья уже говорит ему, что он виноват, а я и говорю: „дерьмо“, — а судья меня оштрафовал. А потом судья вызывает меня и говорит: „ты знаешь предыдущего обвиняемого? “ а я говорю: „да, знаю, он американский гражданин“. А потом один из копов говорит: „мальчик, пошли-ка со мной“. Просекаешь — „мальчик“?! Ну и я уже собираюсь с ним идти. А оутни говорит: „кончаем базар. Я заплачу за негра штраф“. Они так и сели.

Словно языки проглотили. И улыбнулись. А оутни говорит: „мы сами ниггера проучим — посадим его в клетку“. Бля-а, мы всю дорогу до города смеялись. Судья, верно, подумал, что оутни собирается мне член отхватить, или горло перерезать, или еще что». Все последние месяцы чарли симпсон расписывал своим друзьям, какой он хочет купить участок земли. «буду жить как торо, — говорил он. — точно так, как старина генри дейвид. — и смеялся: — и в гробу я видел всех этих патлатых чуваков хиппи». «он только и думал, как купить двенадцать акров земли, — рассказал райс. — о, черт, два месяца одним этим занимался — мечтал и планировал, что будет там делать.

Только землю и хотел, а этот долбаный фермер, настоящая деревня, говорит ему: „ладно, продам тебе землю“.

Дерьмовый участок, но оутни он нравился, одни камни и пустошь, ничего там не растет. А деревня говорит ему: „надо только взять кое-какие бумаги в столице, заполнить формы, и все“. А у чарли были деньги, он все приготовил, осталось только отдать деньги этой деревне, и дело с концом. И это была бы его земля. Он бы нас туда привез, мы бы посидели на камнях, выкурили пару косяков, а оутни сказал бы: „всегда рад гостям. Это моя земля“. Ну а потом что-то там такое случилось, и фермер заартачился: „э, черт, не буду я землю продавать, много волокиты, и в любом случае не продам ее хиппи“». В среду, 19 апреля, мечты чарли симпсона о каменистой пустоши рухнули. А в пятницу, 21-го, он отдал полицейским деньги на эту мечту, заплатив залог за своих друзей. После этого он поехал домой и сообщил отцу, что забрал деньги из банка, и полуживой, с землистым лицом старик спросил: — а как же покупка земли? — теперь не важно.

Он открыл шкаф и достал оттуда полуавтоматический карабин м-1, который купил у приятеля, пояснив отцу, что едет в харрисонвилль освобождать друзей из тюрьмы. — а зачем тебе карабин? — спросил старик. — на всякий случай, — ответил оутни. 5 помрачение. «симпсон — мое имя, а революция — мой род занятий» — эти слова не понравились шерифу биллу гауху, но он промолчал. Волосатики шумели все утро и совсем его достали. Надо было выкинуть их поскорее из тюрьмы и наконец-то вздохнуть спокойно. То-то было бы наслаждение! А старые алкаши для его камер всегда найдутся. Веселенький получился уикенд: сначала приехали пожарные, а потом эти помешанные волосатики все твердили — даже в камерах — об акции протеста на следующий день.

Так гаух не сделал симпсону ничего плохого, даже когда тот сказал «свободу народу! » таким громким голосом, какого шериф не привык слышать в своем офисе. Он пересчитал купюры, прикинул, сколько продлился арест, и приказал помощникам начать освобождать волосатиков из камер. Симпсон широко улыбался, но казалось, что он не спал неделю. Белки его глаз стали совсем красными, а руки непрерывно двигались. Когда вошел андерсон, симпсон посмотрел на него так, словно хотел убить. Шериф не успел и глазом моргнуть, как оутни схватил андерсона за грудки. «слушайте, — сказал шериф, — если устроите здесь драку, посажу обоих в камеры. Сколько бы денег у вас ни было». Когда джон андерсон входил в дверь, райс риснер только что вышел из камеры и подошел к стойке.

«андерсон работал в «трансуорлд эр лайнз», что-то связанное с электроникой, но всегда называл себя нашим другом, хотя и поругивал за наркотики.

Андерсон был там накануне вечером, во вторник, когда нас упекли в тюрьму. Денег, чтобы нас оттуда вытащить, у него хватало, но он ничего не сделал. Не хотел тратить свои баксики. Оутни все понял и, когда увидел андерсона, сказал: «ты, долбоеб, говоришь, что дружишь с нами. Больше не пудри мне мозги». Все видели, что оутни не в своей тарелке. «да, он устал, — рассказывает вин аллен, — но не только. Он был не в себе. Думаю, дело в деньгах, он их копил на эту землю, только о ней и думал, а пришлось оставить их в тюрьме.

Ну и я его тоже вывел из себя. То есть чарли по-настоящему меня любил. И когда узнал, что мое освобождение так дорого стоит — на тысячу долларов дороже, чем остальных, на него это сильно подействовало. Заявил мне, уже после того как нас вытащил: „ниггер, если бы твоя жопа была такой же белой, как мое лицо, ты бы в это дерьмо не вляпался“. И еще: „эти долбоебы однажды ночью привяжут тебя к дереву и линчуют“. И он рассмеялся. Оутни всегда был такой. Шутил и смеялся, хотя внутри у него все клокотало, словно бомба сидела в голове». Возле водонапорной башни рядом с тюрьмой они все обсудили и твердо настроились провести антивоенный марш. Пошли домой к джорджу русселу, и оутни там прислонился к стене и в таком положении едва не заснул. — из-за вас, дубины, всю ночь не спал, — сказал он.

— оутни подремать не дали, — засмеялись остальные. Райс рассказывает: «мы и правда думали на следующий день пройти по площади с плакатами и скандируя призывы. А чувствовали себя как никогда погано. Все понимали: вышел из своей лавки старый ллойд, показал пальцем: „вот он и он“, — и этого хватило, чтобы нас побросали в камеры. Вин аллен решил, что надо будет всем взять в субботу на марш листовки, чтобы „можно было приклеить правду на стены“. Надо было написать о войне, репрессиях, расизме и новых городских порядках. — давай, оутни, — сказал вин, — помоги нам сочинять эту хреновинку. — о’кей, — сказал симпсон. — напишу, как я люблю трахаться. На него презрительно зафукали, выразительно зачмокали губами, а райс сказал: — давайте оставим старину оутни одного, а то он притомился. Но симпсон ненадолго оживился и предложил свою помощь.

У одного его приятеля в холдене был мимеограф, и он взялся отвезти ему текст листовки, чтобы напечатать нужное количество экземпляров.

— оутни — наш менеджер по производству, — воскликнул райс, а симпсон, под общий смех, вскочил и, по-боксерски пританцовывая, замахал кулаками, имитируя удары в живот райсу. — ну, идите сюда, идите, — кричал он. — сейчас чарли симпсон всех вас сделает». Райс рассказывает: «вскоре мы разделились, а оутни взял текст, который мы сочинили, и собрался отвезти его в холден, своему приятелю, у которого был мимеограф. Он предложил мне поехать с ним, и я согласился. Мы сели в его „шевроле“ пятьдесят второго года выпуска. Для оутни он был роднее новенького „кадиллака“. Старая, трескучая колымага. Но симпсону она нравилась. Говорил, что это настоящая хипповская тачка.

Ну и мы поехали, а у местечка под названием страсбург эта проклятая колымага сломалась. Мы сидели в ней и поверить не могли, что там торчим — только вышли из тюрьмы, оутни всю ночь не спал, а проклятая машина сломалась. Правда не могли поверить. У нас просто руки опустились, только сидели там, мемекали, ругались и смеялись. Ну и мы решили добраться до холдена на попутках и тоже на попутках вернуться в харрисонвилль. У оутни были в рюкзаке за спиной спальный мешок и м-1, но я ничего не заподозрил, потому что мы часто с ним из него стреляли. Он положил карабин в спальный мешок, и мы стояли у обочины, но никто не останавливался. Потом нас подобрал один знакомый чувак из харрисонвилля. Он возвращался в харрисонвилль и привез нас туда, а там мы взяли мою машину. Мы поехали в холден, напечатали эти чертовы листовки на мимеографе, и больше делать было нечего. Тогда оутни говорит: „давай возьмем карабин и постреляем немного“.

Ну и мы решили вечером сходить в лес». В пятницу днем, по пути из холдена в харрисонвилль, чарли симпсон и райс риснер мирно беседовали. Из приемника лилась громкая музыка, и райс половины слов оутни не слышал. Словно сто человек говорили одновременно. «ничего такого не обсуждали, — рассказывает райс. — так, трепались обо всем понемногу. Может, он и хотел мне что-то такое сказать, но я особо не слушал». Они говорили об астрологии. Когда друзья мчались мимо пшеничных полей и начинающих зеленеть лугов, оутни сказал, что его знак — рыбы, и рассказал райсу, что это значит — родиться под знаком рыб, он прочитал об этом в одной книге, и там говорилось, что он — всего лишь мечтатель и больших денег ему не видать. А еще в этой книге сказано, что рыбы — саморазрушители.

— а что это значит? — спросил райс.

— не знаю, — усмехнулся оутни. — может, что я сам себя уделываю. — точно, это значит, что ты себя уделаешь до смерти, — согласился райс. Потом они поговорили о травке. Оутни сказал, что уже давно ею не баловался и не хочет, «потому что всякий раз, когда я забиваю косячок, то думаю о том, что все нас имеют, и от этого у меня портится настроение и наступает депресняк». Когда райс въехал в город, чарли симпсон сказал ему несколько тихих фраз, которые он запомнил на всю жизнь: — ничего у меня не ладится, за что бы ни взялся. Отец умирает, и мать сбежала, а свиньи все время меня цепляют. Черт, даже землю не купить, когда есть деньги. Тачка вечно ломается в самый неподходящий момент. Всюду одна непруха.

Когда-нибудь это кончится? «когда мы въехали в город, — рассказывает райс, — на перекрестке перед нами загорелся красный свет, а по радио передавали последнюю песню „роллингов“. От резкой остановки я ударился и сказал: „трах-тарарах“, — а чарли вдруг выскочил из машины и побежал по улице. Я не успел ничего сообразить, а он уже был далеко. И такое меня зло взяло. Что он, черт возьми, делает? У него этот проклятый карабин. И куда он, к чертям собачьим, понесся по улице с этим долбаным карабином под курткой? ». Райс чуть в штаны не наложил со страха. Он развернулся дал газу и рванул из харрисонвилля куда подальше.

Когда симпсон выскочил из машины, его увидел чарли хейл, младший брат гэри, и подбежал к нему. Спросил симпсона, не видел ли тот гэри. «он только потряс головой, — рассказывает чарли хейл, — я запомнил широкую улыбку у него на лице». Гэри хейл стоял на другой стороне площади, вместе с вином алленом и другими. «и вдруг, — рассказывает вин, — мы услышали тра-та-та-та-та. И я сказал: „слушай, гэри, звучит как капсюли, словно кто-то бьет по капсюлям“. А он ответил: „мне тоже так показалось“. Мы посмотрели друг на друга, и вдруг до нас дошло, что происходит. „куда это они рванули? “ — удивились мы. И мы увидели, что все побежали, и мы тоже бросились за всеми и услышали, что застрелили двух свиней. А потом мы услышали: „там лежит грязный хиппи, мертвый“, и мы все — мы увидели тело чарли — но мы к этому кровопролитию отношения не имеем».

Райс немного поездил, весь перепуганный, а потом вернулся обратно на площадь.

«к тому времени, как я подъехал, — рассказывает он, — двух мертвых копов уже убрали с улицы, а чарли все еще лежал там, где застрелился, закрытый тряпкой. Я увидел только его ботинки, торчавшие из пластикового мешка. У меня просто колени подогнулись, и я упал где стоял. И несколько секунд пролежал на тротуаре. А там ходила одна женщина, которая убирает улицу, я ее всю жизнь знал, и она сказала: — он и меня хотел застрелить, джонни. — а я ничего не ответил. — зачем он хотел меня застрелить, джонни? Я ему ничего худого не сделала. И тогда я закричал: — заткнись, дура, заткнись сейчас же! ». Дж. М.

Аллен как раз собирался выйти из банка после окончания рабочего дня, когда увидел бегущих людей и услышал вой полицейских сирен. Он перебежал на другую сторону площади, увидел толпу перед аллен-банком и трастовой компанией, услышал о двух убитых полицейских и что симпсон лежит на улице с простреленной головой. Он не удивился. Давно уже ждал чего-то в этом роде. Печенками чувствовал. Он повернулся и поспешил к себе в офис. Надо было включить сирены гражданской обороны и по рации вызвать в город волонтеров. Гэри хейл увидел его бегущим через площадь и подошел к нему. — теперь ты доволен?

— спросил гэри хейл. — видел, что ты натворил? — прочь с дороги, щенок, — сказал дж. М. Аллен. Он зашел к себе в офис, нажал кнопку и, когда завыли сирены, с наслаждением обдумал сложившуюся ситуацию. Было шесть часов вечера, и пожарных, которые приехали на свою конференцию, можно будет легко найти в мотелях. Людских ресурсов вполне достаточно, чтобы обеспечить порядок в харрисонвилле. Пятьсот пожарных со всего штата миссури скоро будут здесь. Дж. М.

Аллен прочитал молитву. Он благодарил господа за то, что тот надоумил его созвать конференцию в нужное время — «когда хиппи начали убивать».

6 то в жар, то в холод. Той ночью на перекрестках стояли пожарные с топориками и дробовиками в руках. Площадь закрыли для посторонних, а полицейские машины патрулировали ведущие в город улицы. Стрелки с карабинами, очень похожими на симпсоновский, заняли позицию на башне суда, с которой было хорошо видно каждый камешек на площади. В одиннадцать вечера началась гроза, засверкали ветвистые молнии, и стрелки попрятались в свои машины. Примерно через час после побоища вин аллен шел через, площадь, а к нему приблизился полицейский и сказал: «вы убили двоих наших, а теперь мы будем вас мочить». Когда той ночью объявили комендантский час, вин, райс и их друзья уехали из города и решили пока не возвращаться. «у них глаза были налиты кровью, — рассказывает райс. — словно это мы нажимали на спусковой крючок, а не оутни. Самому чарли они уже ничего не могли сделать, потому что ему хватило ума прострелить себе голову, а мы оставались там. Я не на шутку перепугался.

Они как с ума сошли. Свиньи искали только повода, чтобы нажать на спусковые крючки. Мы все понимали, что стоит сделать одно неосторожное движение — и ты покойник, а они чего-нибудь навыдумывают, чтобы спрятать концы в воду». Дж. М. Аллен рассказывает: «к счастью, в харрисонвилле было много наших людей. Добавились еще полицейские из городов в радиусе пятидесяти миль. Мы не знали, чего можно ожидать, но готовились к худшему. Боялись, что хиппи начнут стрелять в полицейских или невинных людей. Вроде незачем им это делать, никакого смысла… но если все было запланировано заранее и симпсон пошел на убийство полицейских во имя их революции? ».

В субботу, 22 апреля, был национальный день протеста против войны во вьетнаме, и чрезвычайное положение отменили, но только до шести вечера. Некоторым пожарным и полицейским дали отдохнуть, но вооруженные люди все еще патрулировали площадь, стрелки занимали позиции на башне и в бинокли осматривали городские улицы и крыши домов. Первая харрисонвилльская антивоенная акция не состоялась, и, после коротких дебатов, пожарные решили отменить свой парад. — вы хотите сказать, что мы зря гнали сюда машины? — спросил дж. М. Аллена один пожарный. — да, нехорошо получилось, — ответил тот. — но все ведь испуганы. Кто сюда поедет после вчерашней заварушки?

Он ошибался. В харрисонвилль поехали жители всех городов, отстоящих от него не дальше чем на сто миль.

Исключение составляли только хиппи. Дорога была забита машинами на полмили, до самой автозаправки «фина», и люди стояли кучками там, где накануне пролилась кровь. По городу поползли слухи, которые все более обрастали подробностями. Якобы симпсон находился под воздействием лсд. А оружие ему дали «черные пантеры» из чикаго. Симпсон принадлежал к коммунистической группке из канзас-сити. В город едут фэбээровцы. Хиппи решили убить всех жителей харрисонвилля, как чарли мэнсон убивал в калифорнии [106]. Якобы в одном амбаре нашли ящик динамита.

Здание суда собирались ночью поджечь. Хиппи подготовили список потенциальных жертв. В город вот-вот войдет национальная гвардия. В прежде никому не нужный харрисонвилль ехали все, от мала до велика. Пикапчики были битком набиты людьми. Рядом с серой стеной дома для престарелых стояли взволнованные мальчики и спрашивали: «мама, это здесь дядя застрелился? ». Вечером в субботу стрелок на башне заметил подозрительное движение на крыше харрисонвилльского отеля. Он поднял на ноги пожарных, и здание отеля в течение нескольких минут окружили люди со всеми видами оружия — от кольтов сорок пятого калибра до заказанной по почте винтовки с оптическим прицелом, наподобие той, из которой ли харви освальд убил президента кеннеди. — сдавайся, — проревел в мегафон помощник шерифа. — ты окружен. Что-то стукнулось о тротуар, и чей-то голос жалобно прокричал: «не стреляйте, не стреляйте, я выхожу».

Это пьяный бродяга нашел себе на крыше местечко для ночевки. Каким-то чудом обошлось без стрельбы. Старый выпивоха маленько описался со страха и бросил вниз свою бутылку виски, а полицейским пришлось потом собирать осколки с мостовой. Похороны назначили на понедельник. Первым хоронили патрульного дональда ли марлера. Проводить его в последний путь пришло больше пятидесяти полицейских, даже из канзас-сити приехали. Открытый гроб выставили в вестибюле церкви, но закрыли за несколько минут до того, как прибыли вдова и другие члены семьи погибшего. Священник сказал: — то, что все мы умираем, доказывает, что все мы грешники. Но господь говорит, что конец земного пути не означает гибели души. Наш друг всего лишь раньше других обрел вечный покой.

Накануне траурной церемонии собрался городской совет и постановил возместить семьям марлера и вирта расходы на похороны.

Репортер спросил мэра м. О. Райна — дантиста, который однажды вырвал зуб чарли симпсону, надолго ли введено чрезвычайное положение. Тот ответил: — это черный день, и я не хочу принимать никаких ответственных решений, когда люди так потрясены случившимся, так что пока ничего сказать не могу. Чарли симпсона похоронили последним — в чилхови, маленьком городке недалеко от холдена, где раньше упокоились его дед и бабка. Райс риснер был одним из тех, кто нес гроб. Он вспоминал: «собралось много народу. Наверное, немало было копов, потому что многие снимали происходящее на пленку. А этот говнюк, священник, судя по всему, не очень хотел участвовать в похоронах оутни. Шел там так, словно его заставили нести мешок дерьма. У него на лице было все написано, и наши это заметили.

Священник говорил, как умер иисус, и всю эту чушь, а о чарли слова не сказал. И никто о нем ничего не сказал, ничего о его жизни. Совсем ничего. Священник нес околесицу о том, как похоронили христа и как тот „восстал“, и тому подобную ерунду. Я сначала подумал, что он говорит о чарли, и только потом до меня дошло, о чем на самом деле идет речь. Джон томпсон затянул песню боба дилана „на крыльях ветра“, и мы начали ему подпевать». После траурной церемонии люди, которые перед объективами телекамер и под вспышками фоторепортеров выносили из церкви гроб, подняли к небу сжатые кулаки, а другой рукой каждый из них поддерживал деревянный ящик, в котором лежало тело чарли симпсона. «мы подняли сжатые кулаки, — рассказывает райс, — чтобы показать всем, что он был нашим братом. Как бы его теперь ни поливали грязью.

Он был одним из нас. Мы сделали это потому, что любили оутни». В городе и окрестностях прослышали о том, что друзья симпсона поднимали к небу кулаки, но сначала это никого не обеспокоило. Но потом дж. М. Аллен сказал мэру райну, что, раз так, видно, хиппи собираются еще кого-то убить, мэр райн поделился своими тревогами с членами городского совета, и скоро весь город гудел, как потревоженный улей: хиппи хотят убить еще одного полицейского. Чрезвычайное положение продлили на сутки, а на башне по-прежнему дежурили стрелки. Через день чрезвычайное положение наконец отменили, но вин аллен, райс риснер, гэри хейл и другие побаивались появляться в городе. Они уехали в парк в миле от харрисонвилля, но уже через несколько минут их окружили там вооруженные люди.

— валите отсюда, пока целы, уроды, — сказал им полицейский.

Вин, райс и их друзья уехали и разбили лагерь в шести милях от города, в очень неудобном месте. «я боялся, — рассказывает райс, — что они придут к одному из наших домов, заберут и линчуют, как показывают по телевизору. Мы замерзли и вымокли под дождем, но остались живы». К пятнице обстановка настолько накалилась, что преподобный в. Т. Неймейер, который читал молитву на похоронах патрульного марлера, обратился через бюллетень демократов миссури к землякам: «пусть все в нашей общине услышат слово божье. Господь никогда не вознаградит того, кто злом отвечает на зло. Живите в мире со всеми людьми. Возлюбленные братья мои, не дайте мстительным чувствам овладеть вами.

Не дайте увлечь себя толпе, охваченной злобой». Вышедший в этот день бюллетень сообщил в разделе новостей о стрельбе, но без каких-либо подробностей. Знаете, мне не хотелось много писать о симпсоне, — сказал дж. В. Браун, редактор, — да и обо всех бедствиях, которые из-за него на нас обрушились. Думаю, люди не захотят ничего о нем читать, а если они не хотят чего-то читать, то я и не буду это печатать». В тот же день ассоциация прессы миссури в шестнадцатый раз наградила эту газету за «выдающиеся достижения в журналистике». Следующий номер вышел с двумя рекламными колонками. Столько рекламы набралось благодаря участию дж.

В. Брауна в прошедших похоронах. Он побеседовал с директорами похоронных бюро и убедил их давать больше рекламы. Появлению новых рекламодателей газета, по злой иронии судьбы, была обязана чарли симпсону. Набранное жирным шрифтом, заключенное в черную рамку, объявление гласило: Дом без женщины —. Словно тело без души. Бенджамин франклин мудро заметил, что здание становится уютным, полным тепла домом лишь благодаря прикосновению женской руки. Точно так же мы верим, что директор похоронного бюро — не просто бизнесмен, потому что его первейшая обязанность заключается в том, чтобы служить тем людям, которые в нем нуждаются. И мы не можем не гордиться тем, что помогаем жителям нашего города. В следующую пятницу, через неделю после трагедии, дж.

М. Аллен обсуждал с одним из своих друзей предполагаемый список будущих жертв хиппи, в котором он, судя по всему, значится под первым номером.

«скорее всего, это ерунда, — сказал дж. М. Аллен, — и вообще никакого списка нет, но если господь допустил появление такого списка, то не мешает его авторам знать, что я на войне был пехотинцем». Еще через несколько дней лука скавуццо, владелец бакалейной лавки и член городского совета, участвовал в передаче радио канзас-сити и сказал: «кое-кому у нас уже пора успокоиться». Однако людская молва переиначила его слова. Некоторые горожане решили, что он призывал их уступить хиппи. И в последующие несколько дней больше двадцати человек заявили луке скавуццо, что после таких слов ноги их в его лавке не будет. Пришлось торговцу целую неделю ходить по городу и убеждать всех, что ничего такого он не говорил. «это ему хороший урок, — заявил дж. М. Аллен. — никто из нас не собирается ни „успокаиваться“, ни „уступать“.

Что, неужели нам сидеть сложа руки и ждать, когда нас всех перестреляют? ». Спустя несколько недель после того, как оутни симпсон открыл огонь из карабина м-1, в городе вновь завыли сирены гражданской обороны. Жители бросились к приемникам, думая, что худшие их опасения подтвердились. Что опять что-то стряслось. Еще кого-то убили. Дж. М. Аллен говорил таким же прерывистым и взволнованным голосом, как и в прошлый раз. Однако вскоре все вздохнули с облегчением.

Беда нагрянула с востока, в результате опрокинулся фургончик и пострадали несколько сараев. На этом все и кончилось. Очередной проклятый торнадо. Я приехал в харрисонвилль примерно через две недели после трагедии. И почти сразу увидел вина аллена. Он лежал плашмя на ступенях суда, вжавшись лицом в цемент. Парень не шевелился, оставался недвижимым, как одноцентовые монеты на глазах умершего человека. Вин, райс и их друзья решили, что можно без особого риска вернуться в город. Ироикомическая борьба за площадь продолжалась. Четырех жертв городу было мало.

Я вышел из машины и заглянул в аптеку, чтобы купить пачку «лакис».

Старик за прилавком смотрел в окно на вина аллена. Он, видел, как мы вышли из машины, и, должно быть, заприметил номерные знаки миссури, потому что, когда я вошел, его голос звучал таинственно и доверительно. — видите вон того негра? — спросил ллойд фостер. — он уже четыре дня поднимается на те ступеньки и ложится там. Поднимается, оглядывается и вскидывает вверх сжатый кулак, а потом слова ложится лицом вниз. Изображает мертвого. Говорят, он таким образом хочет напомнить о том сумасшедшем хиппи, которые убил наших полицейских. Я был в галстуке и голубом пиджаке-блейзере и так одевался следующие несколько дней, а для пущего эффекта не выпускал изо рта толстую сигару «корона-77». Я ходил по самым респектабельным городским барам, угощал народ пивом и тому подобным местным варевом, чтобы завязать разговор.

Я зачесал волосы назад и купил пузырек клейкого масла для волос — вдобавок к сигаре, пиджаку и галстуку — и выглядел достаточно респектабельно, чтобы мне вскоре тоже начали покупать пиво. Я представлялся корреспондентом сан-францисского журнала, но забывал сказать, какого именно. Думаю, галстука и напомаженных волос хватало. Как-то, вернувшись вечером в отель и посмотрев в зеркало, я увидел парня, которого где-то встречал, но не мог точно вспомнить где. Пообщавшись с горожанами, я вернулся в свой мотель, вымыл волосы и сменил облик. Надел джинсы, волосы сбросил на уши, натянул кожаную куртку и вернулся в город. А сигары мне и так надоели до смерти. Я отыскал вина аллена и сказал ему, что я из журнала «роллинг стоунз» и хочу поговорить о чарли симпсоне. Вин аллен чуть не прослезился от счастья.

— дружище, — сказал он, — мы просекли, что ты нас пасешь, и думали — ты из фбр. Да еще эта твоя сигара. Вечером мы встретились на площади — причем один из моих недавних собеседников, полицейский, заметил меня и смерил недобрым взглядом — и уехали на десять миль из города, в пшеничные поля. Нашли подходящее местечко и разожгли костер. Ночь выдалась холодной и сырой, около 70 градусов по фаренгейту, а на востоке посверкивали молнии. Нас было человек двенадцать, и мы прихватили с собой восемь или девять бутылок красного вина и дюжину шестибаночных упаковок пива. Еще у нас имелся мешочек хорошей миссурийской травки. Пламя костра шумело, а из «фольксвагена» райса риснера, в котором мы еле уместились, неслись мелодии дилана, хендрикса и, черт возьми, хосе фелисиано. Собрались лучшие друзья чарли симпсона. Мы говорили о хладнокровном убийстве трех ни в чем не повинных человек.

Друзья называли его братом, рассказывали, как он любил людей и как боролся за их общее дело.

— иногда оутни говорил, что считает насилие единственным способом совершить здесь революцию, — сказал райс. — заметь, — добавил вин, — раз революция насильственная — то в любой момент кто-то способен меня уделать, поиметь, и можно с ума сойти от такой жизни, и чарли тоже так думал. — тут много разных дешевых фраеров ошивается, еще их увидишь, — заметил райс. — строят из себя хиппи, а чуть запахнет жареным — сразу в кусты. Но мы не такие. Настоящей сельской закваски. И если какие-то пидоры на нас бочку катят — то и получат от нас по полной. Оутни молодчина. Собой пожертвовал, чтобы эти свиньи не радовались победе, когда убьют его или засадят в тюрьму. Очень он увлекался разными высокими материями.

Просто сам не свой, как религия все это для него было. А ведь в некоторых религиях самым богоугодным делом считается пожертвовать собой. Вот почему кое-кто даже сжигает себя. И оутни был точно таким же. — однажды он оказался среди темнокожих, — сказал вин. — и кто-то спросил насчет иисуса, как на него смотрит оутни. А он и говорит: «меня отличает от иисуса только то, что он был готов умереть за тех, кто рядом с ним, а я пока еще не готов». — по-моему, он и сам был иисусом, — заметил райс. — насколько я могу судить, он был иисусом. — оутни готов был умереть за правду, — сказал вин. — а раз так, каждое произнесенное им слово было правдой, и, наверное, иисус действовал бы точно так же.

И чарли, по его примеру, решил умереть за наше общее дело. Он был свой в доску парень, внимательный и очень ранимый, сочувствовал людям, переживал по разным поводам. За несколько дней я узнал много любопытных деталей происшедшей трагедии, и в голове у меня образовалась настоящая каша — иисус симпсон, душегуб, хладнокровный убийца и полный сострадания, чувствительный, ранимый парень. Может, подействовали миссурийская травка или пиво с вином, но мне казалось, что в пламени костра скачут чудовищные, гротескные фигуры. — по моему мнению, — рассудил райс, — чарли не умер. Он просто кое-что задумал, а если он что-то задумал, то я об этом ничего сказать не могу. — да, — сказал я, — но как же насчет трех убитых людей, их жен и детей? До них тебе дела нет? — ну, знаешь, не мне об этом судить.

Чарли сам все решил. Дело-то было не простое.

Мы сидели у костра весенней миссурийской ночью — 4 мая 1972 года. А 4 мая мне никогда не везло. В 1971 году я в этот день стоял на зеленом лугу неподалеку от кентского университета штата огайо и слушал реквиемы и погребальные речи. А в 1970 году носился по таким же зеленым полям, высматривал лужи крови и спрашивал национальных гвардейцев, почему они убили четырех невинных парней. А теперь я разговаривал с точно такими же парнями и спрашивал, почему один из их лучших друзей убил троих ни в чем не повинных человек из такого же оружия, которым пользовалась национальная гвардия. А мне только и сказали: — дело-то было не простое. Я рассказал, как проводил в последнее время день 4 мая, и вин аллен заметил: — да, приятель, уже в третий раз у тебя такое четвертое число. — точно, — подтвердил райс. — старина оутни, — сказал вин. — старина оутни. Этот его карабин был для него не простым оружием. Когда я в первый раз пришел к нему в хибару и увидел автомат, то спросил: «оутни, это твой?

» а он отвечает: «да, один приятель мне одолжил». А я говорю: «вау, может, когда пойдем с тобой на рыбалку или в лес, я его тоже опробую». У чарли еще был и охотничий нож в ножнах и отличный спиннинг, и он говорил: «как только вернусь домой — сразу их возьму, поглажу, подержу в руках». — да, — подтвердил райс, — оутни любил такие вещицы.

Галерея